Казус Кашина

среда, 10 ноября, 2010 - 09:19

Директор по развитию института динамического
консерватизма, главный редактор «Русского Обозревателя»

Околокремля

Первой вполне честной и искренней
реакцией большинства моих знакомых на известие об избиении Олега Кашина был
понимающий присвист, который можно было перевести на корректный русский язык
как «досвистелся».

Лишь
постепенно, по мере того, как приходили всё новые и новые инфернальные
подробности произошедшего, этот понимающий скептицизм сменялся неподдельным
ужасом. Слишком очевидным было несоответствие между тем, что в нашей среде
понималось под «досвистеться», даже по самой жесткой планке, и тем, что
произошло с Кашиным в действительности. Тот, кто придумал это преступление, был
неплохим психологом и очень жестко поймал множество людей на своеобразном
чувстве вины.

Кашин
жил, говорил и писал  так (говорю в прошедшем времени не как о
покойном, а как о человеке, который, вернувшись с того света, может быть, и
переоценит свою жизнь), что у очень и очень многих вызывал желание съездить ему
по физиономии. У некоторых дело доходило до действий, у некоторых
ограничивалось словесными декларациями, но чувство это было настолько
общераспространенным, что каждый, кто его испытывал, когда к ногам блогосферы
было брошено окровавленное, изуродованное, почти бездыханное тело, пережил замешательство,
сродное с тем, которое испытал Гамлет, когда за отдернутой завесой обнаружил
окровавленное тело Полония.

Несоразмерность
«преступления» (действительного или мнимого) и «наказания» были так очевидны и
провоцировали острейшее чувство стыда и вины за то, что, возможно, наши
пожелания этому человеку дурного материализовались в такой вот чудовищной
форме. Именно в этой атмосфере стыда и вины и стала возможна та чудовищная
политическая вакханалия, которая была устроена размахивающими телом человека,
находящегося в искусственной коме.

В чем было «преступление» Кашина,
породившее эту своеобразную атмосферу и сделавшее его крайне удобной жертвой?
Всё дело было в его исключительном (я бы даже назвал его
патологичным)стремлении быть около власти.
 Не «в» ней,
и не «против» неё, а именно около. Кашин не хотел
быть «привластным» журналистом (хотя в какой-то момент у него был шанс
флуктуировать в эту сторону), - несмотря на соблазн определенных возможностей и
отсутствие страха перед «заказухой», он всегда боялся той специфической
ответственности - и внутренней и внешней, которая сопряжена с лояльностью к
власти. Еще больше, пожалуй, ему претила перспектива стать «оппозиционным»
журналистом и оказаться в том замкнутом круге истерик, трусости, бравады, полуправд,
провокаций и вновь истерик, которые так характерны для нашей оппозиционной
прессы.

Мечтой
Кашина была позиция около, что-то видеть, что-то слышать, что-то
знать, еще больше - похваляться своим знанием. Но при этом ни за что не
отвечать и быть предельно фамильярным с оппозицией и властью. Кашин был
гениальным мастером псевдоэксклюзива, виртуозом намека на «имеющуюся
информацию».

Мое
личное отношение к нему как к человеку и журналисту завершилось осенью 2006
года, когда работавший тогда в «Эксперте» Кашин, ссылаясь на «источники»,
публично уверял всех и вся, что я, Егор Холмогоров, попросил В.Ю. Суркова
надавить на главреда «Эксперта» В.А. Фадеева, чтобы тот запретил печатать на
сайте этого журнала посвященные русской кухне колонки К.А. Крылова (моего
многолетнего друга и, в целом, единомышленника, с коим на тот момент вышла
короткая политическая размолвка). После долгого и тщательного выяснения
оказалось, что источником Кашина послужила вполне себе злонамеренная сплетня,
запущенная одним из его коллег.

Аналогичные
или почти аналогичные истории убили или серьезно подпортили отношения Кашина с
еще немалым числом товарищей по цеху, причем в некоторых случаях отношения
переросли и в острую вражду из серии «кушать не могу».

Те
«смелость» и «издевка» с которой, как утверждают сегодня прижизненные
«некрологи», Кашин относился к власть предержащим, были, прежде всего, таким
вот панибратством и фамильярностью человека, который отчаянно стремился быть
«около». А раз «около», то имеет право щипнуть за нос, дернуть за бороду, а
порой и в гопнической манере поприветствовать как бы близкого приятеля как бы
забористым матом и вульгарными образами.

Такие
знаменитые инциденты в карьере Кашина, как его конфликт
с псковским губернатором
, если не знать этой особенности журналистского
образа нашего героя, совершенно необъяснимы и абсурдны. Любому нейтральному или
лоялистскому журналисту она закрыла бы карьеру. С любым оппозиционным
журналистом такое не произошло бы, поскольку никто не обратил бы внимания на
его болтовню. И только в личный сюжет Кашина она вписалась с безукоризненной
точностью - он вновь оказался «около», он был осенен ответным на его плевок
плевком власти.

И
вдруг посреди этой на чей-то взгляд забавной, а на чей-то взгляд тошнотворной
игры - вторжение какого-то совершенно инородного инфернального начала.
Какие-то удары по голове, переломанные пальцы, искусственные комы, трепанации
черепов. Всё это совершенно не соотносится со стилистикой того
политического театра, в
котором вполне успешно арлекинствовал Кашин. Драки, мордобитие, пластыри на
носах, потом долгие взаимные оскорбления в блогах - сколько угодно. Холодная
расправа, по которой даже завели дело о «покушении на убийство» - в нашем
кабаре эту пьесу не играют, она из какого-то другого.

Тем
самым резко сжимается круг подозреваемых. Все те, кто был вовлечен в игровую
политическую активность, кто имел другие рычаги воздействия на ситуацию, могут
быть исключены практически сразу же. Им просто незачем было играть не по
правилам. Остаются или унылые уроды, правил этой игры не знающие и не умеющие
общаться иначе, кроме как через бандитские разборки, либо умные циничные сволочи,
решившие создать новые правила игры...

Если
предположить последнюю версию, понятен тот животный ужас, который охватил
политжурналистскую тусовку столицы. Это ужас перед угрозой самим основам
существования этой среды, согласно которым и жил, не зная ни меры, ни такта,
Олег Кашин.

Это
именно что существование «около» - мир слухов, сплетен, сливов и ничего, по
сути, не значащих блоггерских «холиваров», - требовавшее минимум знаний,
минимум политической позиции, минимум серьезности, минимум убежденности и
запредельное чувство безопасности. Специфической, конечно, безопасности - все
знают, что и людей из «тусовки» у нас иногда стреляют, но это так же
статистически пренебрежимо, как опасность попасть под поезд или покончить с
собой.

И
вдруг с самым показательным и образцовым из тусовщиков, самым затусованным из
них происходит нечто, что может быть объяснено только его «тусованием»,
поскольку больше ничем он, по сути, не занимался.

Сразу
две мысли. Первая: «На его месте мог бы быть я». Вторая: «Если я хотел дать
Кашину в рожу, а с ним случилось такое, то, значит, и со мной может случиться
такое, особенно если кто-то и мне хочет дать в рожу». В совокупности
- мысль третья: пришла та самая «новая серьезность», в которой каждого
заставят платить за  его слова, платить по счетам. И возникает целый
спектр реакций, вплоть до пугливого желания заткнуться и свалить, через
пламенные просьбы к власти: «Защити!», на которые та отвечает пока абсурдными
инициативами вроде плана приравнять покушение на журналиста к покушению на
чиновника. Наконец, четвертой, самой интересной реакцией является желание
«посотрудничать» в установлении нового порядка биты и топора. Реакцией столь
необычной, что ею мы, пожалуй, и займемся.

Киров сегодня

Уже
давно и не одним лишь мною замечено, что именно российские либералы, демократы
и диссиденты из всех слоев современного российского общества имеют наиболее
тоталитарный, наиболее сталинистский идеальный образ власти. Их сознание - это
«Архипелаг ГУЛАГ» наоборот,
страшное место, где томятся и грызут лагерную пайку сталинисты, фашисты,
гомофобы и прочие враги свободы, а на вышках стоят вертухаями пламенные
либералы, антифа и транссексуалы, над бараками развиваются написанные розовым
по голубому бодрые лозунги: «На гей-параде дождя не бывает!». Представление
этой публики о технологии власти также сводится преимущественно к вывороченным
и обернутым на дело демократии большевистским и сталинистским практикам.

Я
сперва никак не мог понять, что мне так болезненно напоминают все эти гневные
требования немедленно наказать кровавых убийц, в число которых на втором
обороте оказались записаны Сурков, Якеменко, Турчак; почему у меня такое
стойкое дежавю от оправданий обвиняемых: «Не состоял, не принадлежал, не
ответственен»; чем мне так до боли знакомо это самоубийство члена партии
Ловицкого
, который в предсмертной записке признается, что не может жить с
грузом позора и вины перед партией и пролетариатом, но просит считать его
верным коммунистом...

Где,
в какой точке это всё было?

И
вдруг меня осенило, что мы присутствуем
при мрачновато-буфонной инверсии убийства Кирова.
Политическое убийство
«конкурента Сталина» охранкой диктатора было, как мы знаем еще из перестроечной
прессы, использовано Сталиным для того, чтобы, с одной стороны, избавиться от
Кирова, а с другой - чтобы развязать волну масштабных репрессий и чисток
против оппонентов, которые заранее были назначены виноватыми.

Ритуальные
скорби, митинги, коллективные письма протеста трудящихся Кировского завода,
заявления ЦК, роль которого в данном случае выполняет президент, и Комнитерна,
в роли которого Госдеп США. Акт террора, который, без лишних слов, был
использован как предлог для развязывания самого беспощадного террора против
действительных и мнимых террористов.

В
умах наших «десталинизаторов» сталинский паттерн политической расправы сидит
так глубоко, что они начали его использовать, практически не задумываясь. Враги
назначены заранее, их вражеские деяния расписаны, методы расправы определены,
митингующий пролетариат вздрючен. И остается лишь использовать великолепный
случай. Лучше не придумаешь - ведь в силу описанной мной выше специфики фигуры
Кашина практически вся «тусовка», кроме тех, конечно, кто будет раньше и громче
всех орать, будет повязана общим чувством вины за высказанное и невысказанное
желание «дать в морду». Чувством, которое заставит извиняться, суетиться,
делать глупости, отводить глаза, и, тем самым, позволит лишь дальше раздувать
огонь праведной мести.

Самое
смешное - что, будучи человеком отнюдь не лишенным чувства юмора и
понимания природы российского политического процесса, Кашин предсказал всё
происходящее с поистине пророческой точностью: 

«Олег
Кашин 5 июля 2005 года, 17:13:

К
чему я это. А к тому, что вот грохнут, допустим, меня
- и кому будет
интересно, что никого не разоблачал и ни с кем не боролся, скромно трудился,
уделяя повышенное внимание собственному пиару. И, конечно, никакой гэбне нах..
не нужен был. Представлю, как кто-нибудь из грохнувших создает сайт pravdakashina.ru и пишет там, как
кровавые путинские палачи убили надежду свободной прессы Олега Кашина
- так
всерьез страшно становится. Не знаю, правильно ли делаю, что пишу это здесь и
без замка, тем не менее
- если что, не верьте тому, что на том сайте про
мою голову напишут».

Я
далек, конечно, от прямолинейной «обратки» и от теорий в духе журнала «Огонек».
Мол, «вы сами-то и убили». Сталин, как мы прекрасно знаем сегодня, Кирова не
убивал. Просто, владея технологией власти, немедленно включил машину
репрессивных и политических процессов. Его демократические наследники в меру
своих скромных сил пытаются сделать то же самое. Насколько они окажутся
эффективными в своем ученичестве, зависит от многих факторов.

Но
сейчас тревожит одно - чем больше
самоупоенных политических мерзавцев будет толкать паровоз «дела Кашина» на
сталинские рельсы расправы с политическими противниками
- ну, к примеру, с
Сурковым, про которого обладателю самого распоследнего пропитого и прокуренного
мозга понятно, что ему нет ни выгоды, ни резона физически воздействовать на Кашина
(чтобы получить любой требуемый ему результат, главному политтехнологу России
достаточно было поболтать с Кашиным сорок минут за чашкой кофе), - тем дальше будут уходить от наказания
подлинные преступники.
 

И
если это преступники по «бандитски-беспредельной» части и, тем более, если это
те, кто решил внести в нашу политику таким своеобразным способом «новую
серьезность», то в последнем случае возня
вокруг нового «Кирова» есть
 прямое сотрудничество с политическими
убийцами
. И тех, кто его осуществляет, кто превращает террор в элемент
своей политической игры, следует судить наравне с заказчиками и исполнителями
этого преступления.

Наше
общество заинтересовано в том, чтобы знать имена действительных преступников. И
исполнителей, и заказчиков. Оно заинтересовано в том, чтобы те, кто задумывает
и совершает такие преступления, были от общества изолированы, желательно -
навсегда и совершенно. Оно заинтересовано в том, чтобы те, кто упивается своей
безнаказанностью, наконец-то ею поперхнулись. Это очень вредные и опасные люди,
носители всего того худшего, что было в атмосфере безнаказанности последних
десятилетий. Попытки установить в политике и журналистике право большой дубинки
- это попытки исключительно разрушительные для государства, модернизации, либерализма,
консерватизма и какого еще угодно «-изма» в рамках политического процесса.
Это не «серьезность» политики, это её демонтаж.

Однако
пользование «правом большой дубинки» от противного, апелляция к нему в качестве
жертвы, или, того хуже, её самозваных душеприказчиков, присвоивших себе
привилегию кричать: «волки», - не менее недопустима. Собственно, использование
таких трагедий как элемента грязной политической игры, делает эту музыку
Шопена, время от времени звучащую над нашей политикой, вечной и неискоренимой.

А
мне лично, человеку уже не совсем молодому, не совсем здоровому и многими
нелюбимому, хотелось бы дожить до того дня, когда мы в политике будем делиться
на либералов и консерваторов, правых и левых, на худой конец - на красных,
черных, белых и голубых, а не на палачей и жертв. И не на волков и волков в
овечьей шкуре.

Егор Холмогоров,
главный редактор
«Русского обозревателя»

опубликовано на портале

Поделиться:
0
0
0

Голоса: 152